КОНСЕРВАТИВНА ЛИ КОНСЕРВАТИВНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ?
О хронологической шкале политических теорий  

И.Б. Сокольская

СОКОЛЬСКАЯ Ирина Борисовна, кандидат физико-математических наук, старший научный сотрудник Государственного НИИ химии и технологии элементоорганических соединений.

XX век с его резко возросшими темпом жизни и социально-полити­ческими модификациями во многом изменил сложившиеся представления о сущности и динамике развития различных социально-политических концепций. В частности, сложной научной проблемой стала идентификация ранее вполне определенных теорий, представленных теми или иными национальными научными школами. Острота вопроса связана с ускорением ритма перемен и увеличением информационных потоков, а также с включением в научный дискурс новых стран. Это порождает синдром “вавилонской башни”, когда терминологически невнятный язык порой мешает ученым понимать друг друга. Все чаще научные споры заходят в тупик, так как в их ходе неизбежно встает сакраментальный вопрос: “А что вы понимаете под социализмом (коммунизмом, консерватизмом, современностью и т.д.)?” И выясняется, что предыдущая дискуссия была малопродуктивна — каждый имел в виду разное. Поэтому время от времени в любой области науки возникает необходимость “остановиться, оглянуться”, т.е. произвести ревизию понятий, переопределить термины и систематизировать накопленные знания.

Данная статья посвящена одной из самых сложных и спорных проблем консерватизма — его соотношению с консервативной революцией (или правым радикализмом), которая ставит под сомнение возможность сколько-нибудь однозначного определения консерватизма. Автором также предложена методика классификации и систематизации, которая могла бы быть полезной для других областей политологии.

* * *

Прежде всего необходимо оценить, существуют ли условия, дающие возможность получить не промежуточный результат в форме мнения, а научное решение проблемы в форме знания. Для этого постараемся определить круг ситуаций, в которых именно мнение является конечной точкой умозаключений на определенный момент времени, а потому имеет право на существование в научном дискурсе. Понятие “мнение” толкуется весьма широко — от личного предпочтения (его мы здесь не рассматриваем) до наиболее разумной оценки ситуации в условиях объективной недостаточности данных (когда существуют значимые факторы, влияние которых неизвестно, и это обстоятельство очевидно для всех, кто включен в дискурс). Такие трудно поддающиеся оценке ситуации обычно связаны: 1) с прогнозированием событий и предсказанием направления развития в будущем; 2) с решением проблемы, данных по которой либо недостаточно, либо они засекречены; 3) с подозрением участников дискурса о необъективности (фальсификации) данных. Таким образом, правомерность применения оценок в форме мнения может быть объективно обусловлена недостаточностью или дефектностью информационной базы по решаемой проблеме.

Рассматривая с этой точки зрения консерватизм, надо признать, что он никогда не был информационно закрыт, скорее, наоборот — существует множество научных трудов, написанных как сторонниками, так и противниками консерватизма, причем приводящиеся в них данные непротиворечивы. Например, Ф.Хайек, отмечая, что стать консерватором ему не позволяет темперамент, тем не менее говорит о своих мировоззренческих предпочтениях в категориях консерватизма (1). То же самое можно сказать и в отношении консервативной революции — ничего похожего на закрытость данных, как, например, по проблеме масонства, здесь не наблюдается. Кроме того, исследователи используют сведения, накопленные за двухвековой период развития консерватизма, и данные об уже завершившемся этапе консервативной революции, т.е. обращаются к прошлому, и в этом смысле получения принципиально новой информации не предвидится. То есть условия достаточности и качественности информационной базы соблюдены, поэтому я не вижу препятствий для того, чтобы поставить точку в дискуссии о соотношении этих политических концепций.

Необходимо выяснить, являются ли они модификациями одной идеи или принципиально разными политическими концепциями, для чего я рассмотрю их предметное сходство и различие. Надо заметить, что у исследователей применение термина “консерватизм” к периоду Веймарской республики вообще вызывает разногласия. Идеологию Германии 1918 — 1933 гг. называют и консервативной революцией, и правым радикализмом, и неоконсерватизмом, что само по себе свидетельствует о неоднозначном понимании этого феномена политической мысли.

Что представляла собой Германия после первой мировой войны? Разрушенная страна, разоренные и озлобленные люди, старая структура общества сломана, Веймарская республика — чуждый плод западной демократии... Подобная ситуация не способствует выполнению основной функции консерватизма — сохранению существующего политического строя и развитию охранительного мировоззрения, скорее, наоборот — ведет к ослаблению консерватизма как одной из основных политических сил (2, с.51). В обществе после крупного политического катаклизма — войны или революции — нечего сохранять: старые основы разрушены, а новые еще не утвердились. Причем после революции поляризация настроений населения достигает максимума: одни стремятся жить по-новому, другие хотят сохранить старый уклад (кроме надежды, у них для этого есть реальные основания — все зависит от соотношения сил). После проигранной войны в Германии не было сильной поляризации, но не было и желания какой-либо части общества бороться за изжившие себя и приведшие к краху старые ценности II Рейха, которые были довольно равнодушно отброшены нацией. Таким образом, у консерватизма не осталось возможности исполнять свою основную функцию защиты существовавшего уклада, а следовательно, говорить о наличии в Германии того периода подлинно охранительного направления не приходится.

Образование Веймарской республики, пришедшей на смену консерватизму в противовес западной “модернизации”, можно назвать болезненной реакцией общества на поражение в войне, экономический и ценностный кризисы. В “обновленной” Германии сохранились, правда, несколько видоизменившись, некоторые принципы и традиции консерватизма XVIII — XIX вв.

1. Классический консерватизм исходил из примата общества как “продукта истории”, регулируемого традициями (3). В его рамках все естественные права человека ограничивались только “историческим правом”, т.е. необходимостью жить в данном обществе и взаимодействовать с ним.

Германский новый консерватизм предлагал “тотальное государство — тождество государства и общества, не безразличное ни к какой предметной области, потенциально ее захватывающее” (4, с.38), а вместо консенсуса — “политическое различение, к которому можно свести политические действия и мотивы, — это различение друга и врага” (4, с.40). Подобное государство подчиняет себе все сферы жизни человека: экономическую, религиозную, культурную — они также становятся “политическими”; моральные нормы тесно связаны с идеологией государства, регулирующего их в качестве “нового бога”. А при тотальном контроле государства над человеческой жизнью о свободе совести и веры речи быть не может.

2. Свойственные классическому консерватизму внимание к конкретному опыту и одновременно скептицизм по отношению к политическим теориям, жестко формулирующим идеалы и цели, заменяется в германском радикализме подавлением любых проявлений своеобразия, унификацией взглядов и их выражения во имя “интересов нации”, “политической необходимости” и “исторической миссии”.

3. В отличие от либерализма и особенно социализма, оптимистически относящихся к природе человека и рассматривающих присущее ему “зло” во многом как результат несправедливого общественного устройства, консерватизм считает человека несовершенным по своей натуре. Государственное регулирование, с этой точки зрения, и должно предохранять общество от проявлений не самых лучших качеств человека, ибо “государство — это средство совершенствования добродетелей” (1).

Но германским праворадикальным идеологам было не до социально-психологического анализа индивида. Они признавали только две категории — друг или враг, причем определение “враг” не имело личностного оттенка. Врагами нации могли быть целые народы или группы оппонентов внутри Германии, при этом вопрос об их личных качествах радикальными консерваторами даже не ставился*.

4. Главная задача классического консерватизма тесно связана с его охранительной, “женской” функцией, и вся его идеологическая и политическая деятельность направлена на предупреждение революций, гражданских войн, крутых исторических перемен.

У германского же неоконсерватизма явно “не женское лицо”: он не только не боялся перемен, но был откровенно нацелен на войну — внешнюю и внутреннюю. Неоконсервативные идеологи, признавая, что демократический порядок для Германии “неестественен”, стремились найти и утвердить теоретическую модель, связывающую воедино отдаленное прошлое с будущим страны, не считаясь при этом с ценой и средствами.

Перечисленные выше принципы национал-социализма, противоречащие консервативной традиции, легли в основу идеологии и политики государства, что привело к резкой смене массовой базы национал-социализма. Вместо благодушных, спокойных, имеющих сравнительно высокий социальный и экономический статус классических консерваторов на авансцене новой политической реальности появились неоконсерваторы, ставшие после первой мировой войны маргиналами и готовые бороться за перераспределение ресурсов (прежде всего властных).

Наряду с серьезными различиями классического и нового германского консерватизма у них, безусловно, есть и общие черты. Дистанцируясь от недавно проигранной войны и не смирившись с поражением Германии, радикальные правые обращаются к истории, черпая в ней свои представления о будущем Германии. В основе их мифологии — идея воссоздания средневековой “Великой Германии” (правда, несколько модернизированной) с присущими ей особой государственной властью, ценностями элитизма, традиционным обществом и непререкаемой властью вождя: “Прошлое романтизируется и в конце концов реакция приходит к поддержке возвращения в идеализированный Золотой Век, который в действительности не существовал” (5, с.460).

Теперь можно сформулировать общие черты консерватизма и консервативной революции — ностальгия по прошлому и попытка перенесения исторических образцов в будущее политическое устройство общества. Подобное обращение к прошлому, уважение традиций и авторитетов характерны как для правого радикализма, так и для консерватизма.

Подход к классификации

Таким образом, я выделила как базовые отличия, так и сходные черты консерватизма и консервативной революции, что обычно не вызывает принципиальных возражений исследователей. В чем же тогда суть проблемы классификации консервативной революции и консерватизма? Формально — именно в наличии у них как аналогичных, так и различных элементов. Одному исследователю представляется главным свойство-сходство, другому — свойство-отличие, но такая постановка вопроса исключает теоретическую возможность разрешения спора о соотношении рассматриваемых концепций. С моей точки зрения, преградой между мнением и знанием в данном случае оказываются логические погрешности используемой методики систематизации.

Для выхода из этого тупика имеет смысл обратиться к многовековому опыту человечества по классификации и систематизации понятий. На мой взгляд, стоит рассмотреть, как происходит “элементарный акт” систематизации предметов (понятий), которые отличает высокая близость по системной шкале, проявляющаяся на самом низком уровне системного обобщения (через один элементарный акт). Чтобы ответить на этот вопрос, нам необходимо:

1. Вспомнить все известные нам виды этих предметов (явлений) и перейти к работе с их обобщенными образами и свойствами.

2. Выделить перечень наиболее отличающих их свойств.

3. Выявить ближайшее в системной шкале общее свойство.

4. Далее найденное общее свойство утвердить в качестве названия, объединяющего выбранные предметы (явления) в один класс (причем из наличия общего свойства сравниваемых объектов не следует, что один из них является подвидом другого).

5. Объединяющее свойство не должно противоречить другим свойством систематизируемых предметов (явлений).

Так происходит классификация в быту, но этот процесс мы осуществляем настолько быстро, что, естественно, не фиксируем его этапов. Видимо, подобная логика рассуждений внутренне присуща человеческому мышлению, поэтому она и выступает в качестве универсальной — как в жизни, так и в науке. Очевидно, что та же схема лежит в основе любой научной классификации и систематизации. Ее применение позволяет с определенной степенью достоверности подытожить результаты некоего этапа развития или научных поисков и продвинуться в познании действительности — до появления новых фактов.

Когда вопрос о классификации тех или иных явлений вызывает споры, прежде всего надо выяснить, с чем связано затруднение — с принципиальной невозможностью их соотнесения (из-за дефектности информационной базы) или с нарушением логики систематизации. Мне представляется, что нерешенность проблемы соотношения консерватизма и консервативной революции связана именно с нарушением универсальной логики систематизации.

Если применить данный логический подход к определению соотношения консерватизма и консервативной революции, то, учитывая наличие приведенного общепризнанного набора их свойств-отличий, оказывается, что мы имеем дело с разными концепциями, и ни одна из них не может быть подвидом другой. Кроме того, термин “консерватизм” не обладает способностью быть их объединяющим “заглавием”, ибо содержит множество свойств (постулатов), которые явно противоречат включаемому в него понятию “консер­вативной революции”. То есть определение консервативной революции в качестве одного из разделов консерватизма абсурдно с точки зрения формальной логики, что и является причиной незатухающих споров о принадлежности консервативной революции к области консервативного мышления. Мне представляется, что консерватизм и консервативная революция — две одноуровневые идеологии, относящиеся к подклассу “ностальгирующих” общественно-политических концепций, обращенных в прошлое и берущих оттуда образцы общественно-политического устройства.

Казалось бы, внутренних противоречий в таком выводе нет — он очевиден. Но в чем же причина того, что две столь различающиеся идеологии вопреки формальной логике систематизации порой объединяют одним термином — консерватизм? Я вижу три возможных объяснения.

1. Чрезмерное внимание к сходству ценностного багажа и отрицание (или непонимание) функциональной роли консерватизма. Как следствие — игнорирование того факта, что на шкале между консерватизмом и радикализмом находится реакционная идея и ее практическое воплощение — национал-социализм. Таким образом, консерватизм способен превратиться в радикализм, при этом стремление сохранить и защитить существующий порядок вещей заменяется его полным отрицанием. К подобным парадоксальным выводам можно прийти, если исходить только из субстанциального представления о консерватизме как о самодостаточной и неизменной системе ценностей и идей, что противоречит истории консерватизма.

2. Так как национал-социализм после его политического поражения был признан безнравственной идеологией, то ученые, лично не участвовавшие в его становлении и даже опасавшиеся развития событий по этому сценарию (Шмитт, Кайзерлинг), но работавшие в парадигме идей национал-социализ­ма, деликатно обозначали последний оксюморонами “консервативная революция” или “радикальный консерватизм”.

3. Можно также предположить, что отчасти дело в привычке: Веймарская республика воспринимается как аналог социал-демократии, значит, надо найти “правую” часть политического спектра, а по прежней исторической логике — это консерватизм.

Хронологическая шкала политических концепций

Мы отнесли консерватизм и консервативную революцию к классу концепций, имеющих дело с образцами из прошлого, причем туда же попадает множество других общественно-политических направлений (глобальных и локальных), которые можно объединить общим названием — реакционные. Очевидно, что германский “правый радикализм” — система идей, базирующаяся на ценностях далекого прошлого и требующая активности нации по их внедрению в современную жизнь, — подпадает под определение реакционной философии как “критики существующего общества и желания восстановить в будущем тот идеал, который по их мнению [реакционеров] существовал в прошлом” (5, c.460).

Кроме консерватизма и правого радикализма к массиву “теорий прошлого времени” относится множество концепций, которые я попытаюсь расположить на шкале времени — в зависимости от хронологической отдаленности исторических образцов, предлагаемых для воплощения в жизнь современного общества. Причем смысловой “единицей” такой шкалы являются не годы, а эпохи, отмеченные сменой политических парадигм развития. Разделим их на: 1) современную (исследуемую) эпоху, 2) непосредственно предшествующую ей и
3) более отдаленные времена, к которым обращается политическая мысль.

При помощи такой исторической шкалы можно убедиться, что консерватизм и консервативную революцию разделяет значительный временнóй интервал между историческими эпохами, принимаемыми за образцы для подражания, ибо консерватизм находится “внутри” современного общества, он сосредоточен “на прошлом в той мере, в какой прошлое живет в современности” (6), а Веймарскую республику от политических идеалов консервативной революции отделяют века, причем ее исторические образцы относятся к самым разным эпохам — к периодам как Фридриха Барбароссы, так и Карла V или Фридриха Великого. Но подобный эклектизм правых радикалов не смущал — видимо, за давностью лет разные эпохи сливались для потомков в обобщенный образ “исторического прошлого”, который позволял утверждать, что “так было испокон веков”. Выбранные правым радикализмом авторитеты объединяет историческая традиция собирания германских земель, блеск военных побед, создание мощной империи. В этом смысле правый радикализм — пример политического “запроса” к отдаленным эпохам, и, надо признать, нечастый в истории случай, мягко говоря, “удавшегося” воплощения исторического политического проекта в современности.

Как правило, в обществе ведущее место занимают политические предпочтения, связанные с не столь отдаленными временами, а с предшествующей стадией развития, когда утраченные в результате относительно плавного либо резкого перехода (войны, революции) сущностные черты рассматриваются как ценности предыдущей политической эпохи. В этом интервале, расположившемся на временнóй шкале между консервативной революцией и консерватизмом, концентрируется множество идеологий, которые можно назвать “реставрационными” — их объединяет ностальгия по ценностям недавно ушедшей эпохи (например, французские роялисты или русские монархисты после соответствующих революций).

Если же продолжить шкалу времени в будущее и расположить на ней в хронологической последовательности все возможные политические концепции, присутствующие в обществе (не только обращенные в прошлое), то с помощью такого “хронополитического ключа”, возможно, удастся распутать ролевой и программный клубок различных политических проектов.

Прежде всего важен вопрос о терминологии. Мне представляется весьма полезным для данного анализа сравнить “хронологическую шкалу” со шкалой “политических инстинктов” А.Стронина (7), который разделил реакционную часть политического спектра на две группы — “ретроградов” и “обскурантов” (“мракобесов”), а “прогрессистскую” — на либералов и радикалов (рис.1).

Рисунок 1

 обскурант  —  ретроград  —  консерватор  —  либерал  —  радикал (мракобес)

Сравнив его список с нашей временной шкалой политических концепций-предпочтений (рис. 2), найдем им соответствующие места и “хронологи­ческие” определения.

Рисунок 2 

Стронинский “ретроград” по сути является реставратором, т.е. сторонником возврата строя, непосредственно предшествующего рассматриваемому отрезку времени, тогда как “обскурант” (мракобес) — приверженец возврата к более далеким историческим эпохам, непосредственных свидетелей которых уже не осталось — сохранилась лишь историческая память, или легенда. Тогда “радикальные правые” Веймарской республики с их обращением к идеалам средневековья на временной шкале попадают в разряд обскурантов-мракобесов (что интуитивно было схвачено публицистикой — национал-социалистов не раз называли мракобесами ХХ в., а их фюрера — бесноватым) и оказываются отделенными от консерваторов группой промежуточных “ретроградных” (реставрационных) концепций, требующих возврата в предыдущую эпоху. В России к такого рода концепциям можно отнести теории К.Леонтьева, считавшего идеалом Византийскую империю.

Подобное разделение на две части политического спектра, ориентирующегося на прошлое, представляется перспективным, так как сторонников политического строя, непосредственно предшествующего рассматриваемой эпохе, во все времена довольно много, и “партия возврата” (реставраторы, ретрограды, “инволюционисты” или реакционеры) является весьма значительной политической силой общества, тем более если оно недавно пережило радикальную смену политических ориентиров. Сторонников же “мракобесов” существенно меньше, особенно в благополучном обществе. Требуются особые условия: жесточайший политический кризис, война и опустошенность поля концепций “прогрессистского” толка, как в Германии 1918 — 1933 гг., чтобы в политическом спектре “мракобесная” составляющая стала господствующей.

Сама по себе временнáя шкала политических концепций не затрагивает их конкретного содержания — она является показателем функций (ролей) данных концепций в обществе с учетом предыдущего исторического пути конкретной страны и их влияния на расклад политических сил в настоящее время, а также позволяет оценить наиболее вероятный выбор направления политического развития в будущем. То есть шкала — показатель внутренней относительной характеристики, которая дает возможность очертить политическое поле той или иной страны в выбранный период, определить количественное соотношение различных сил в обществе и провести терминологическое сопоставление с другими странами и периодами. Однако с помощью шкалы можно оценить — конечно, с той или иной степенью вероятности — тенденции дальнейшей динамики. Особенно продуктивен такой подход для государств с неравномерным характером развития, так как при исторических “изломах” различные партии (идеологии) могут меняться ролями и поочередно занимать позиции, например, реставраторов и консерваторов.

Если продолжить временную шкалу политических предпочтений, распространив ее на “прогрессивное“ (по выражению А.Стронина) крыло партийного спектра, то в нем — по аналогии с “регрессивным” — имеет смысл также выделить две части. Одна из них, симметричная консерватизму, поддерживает модернизационные тенденции в обществе в той мере, в которой новое присутствует в современной жизни. Ее сторонников назову модернизаторами, составляющими внутрисистемную оппозицию консерватизму. На шкале Стронина данное место занимают либералы. Но либерализм — это “програм­мный” продукт общественно-политической мысли, или идеационная идеология (см.: 5). Он утверждает либеральную модель прогресса, имеет собственные логику и историю развития, свои модификации в разных странах. Поэтому размещение на одной шкале функциональных и программных сфер политического пространства мне представляется нецелесообразным.

 Конечно, Стронин исходил из образов, свойственных своему времени, когда прогресс для России был неотделим от проекта либерализма. Но ХХ в. показал, что в роли “модернизаторов” могут выступать и социалисты, и военные хунты, и религиозные организации. Поэтому полезность нашей хронологической шкалы в том, что она обозначает реальную расстановку политических сил в любой выбранный период, вне зависимости от существующих представлений о прогрессе, причем с ее помощью можно получить как “мгновенный” ролевой политический срез, так и “усредненный” — за весь выбранный период времени.

Другая часть “прогрессистов”, стремящаяся к кардинальной смене политического строя, — радикалы. Вопрос о том, на сколько лет (эпох) вперед распространяются их устремления, не столь существенен: образ будущего всегда менее подробен, чем образы прошлого. Основное различие между проектом эволюционной модернизации и радикализмом в том, что последний допускает возможность броска в “светлое будущее” посредством революционной смены существующего политического порядка. Естественно, чем меньше в обществе объективных предпосылок для нового строя и чем дальше оно от представляемого радикалами идеала будущего, тем выше должен быть порог мобилизации ресурсов общества для его достижения (что, по-моему, равнозначно резкому повышению уровня насилия).

“Партиям будущего” — в отличие от “партий прошлого” — в гораздо мень­шей степени присущ внутренний историзм, а в качестве образцов они берут как теоретические модели общественно-государственного устройства (подобно российским марксистам в начале ХХ в.), так и “внешние стандарты”, т.е. примеры успешного развития других стран, достойные подражания (как в конце ХХ в. в России).

Обозначив на временнóй шкале места основных акторов “прогрессивной” части политического спектра — модернизаторов и радикалов, получаем универсальный функциональный инструмент для выявления расстановки основных политических сил в обществе на любом этапе его развития. Причем этот хронологический спектр политических предпочтений ориентирован на их символическое воспроизводство и внедрение в современную жизнь теми или иными группами, пропагандирующими какие-то исторические образцы общественного устройства, имевшие место в конкретной стране. Таким образом, положение партии на политической шкале тесно связано с их целями, диапазон которых весьма широк: от желания вернуть прошлое до стремления построить “общество будущего”. Эти крайние точки политического спектра получили практическую реализацию в ХХ в. Однако выход за пределы эволюционной устойчивости системы часто приводит к быстрой смене крайностей — прорыв в будущее легко оборачивается откатом в прошлое (как, например, в Камбодже или Афганистане), а наибольшую трудность в таком случае представляет возврат в область стабильного развития.

По моему мнению, хронологическая шкала партийных предпочтений наглядно демонстрирует не только уровень политического самосознания их сторонников, но и раскрывает такой “генетический” аспект, как разные отношения людей со временем. Например, в группе политически не идентифицирующих себя школьников непременно найдутся любители как исторических романов, так и научной фантастики, причем эти вкусы довольно устойчивы и почти не пересекаются. Следовательно, можно высказать предположение о присущем человеку (на бессознательном уровне) “спектре временных предпочтений”, который и “подпитывает” политическую компоненту, способствуя воссозданию в разное время и в разных странах “хроно­ло­гически схожих” групп партий.

Предложенную шкалу можно назвать функциональной, так как она позволяет на любой момент времени выстроить спектр политических предпочтений рассматриваемого общества, не уточняя содержания программ и идеологий, и обсуждать их в одинаковой терминологии. Принятое сегодня определение партий в координатах “левый — правый” характеризует программную, а не функциональную компоненту их деятельности. Естественно, для анализа ситуации необходимо знать, какой именно набор идей привносят в общество партии, играющие в нем основные “хронологические” роли. Однако существующая традиция сопоставления программных установок различных политических сил в терминах “левые — правые” без учета исторической составляющей каждой страны представляется сегодня эклектичной и малосодержательной; она давно перестала удовлетворять исследователей в силу недостаточности (одномерности) описания системы, а также “плавающего” во времени определения для “правых” и “левых”. Кроме того, затруднительно использовать данные критерии при политическом анализе стран с “немо­нотонным” характером развития, которым свойственны резкие исторические перемены и реставрации.

С моей точки зрения, формальной причиной неэффективности шкалы “правый — левый” для анализа политических сил в конкретной ситуации является попытка учесть одновременно два фактора: связь с развитием мировой политической мысли (внешняя точка) и особенности развития рассматриваемой системы (внутренняя точка).

Поэтому более удобно использовать предложенную “относительную” политическую шкалу, широкое введение которой в научный оборот вместо понятийного ряда “левый — правый”, вероятно, можно сопоставить с изменением ориентиров теории модернизации**.

Чтобы применить нашу шкалу для анализа стабильности (устойчивости) политической системы, необходимо, кроме относительной (хронологической) оси, ввести второй параметр — уровень насилия в обществе, которое “требуется” для реализации политических взглядов соответствующих типов партий (рис. 3).

Рисунок 3

 Уровень насилия

		T (время/эпохи)
мракобес  реставратор	консерватор — модернизатор	радикал

При этом очевидно, что минимальный показатель уровня насилия приходится на область между консерваторами и модернизаторами, поскольку и те, и другие отрицают насильственные перевороты. Затем по мере удаления во времени исторических образцов какой-либо партии от реалий современного общества уровень насилия, необходимого для внедрения их в жизнь, должен возрастать. Так, резкие всплески насилия, соответствующие катаклизмам, знаменуют переход к периодам революций и реставраций, связанных с осуществлением проектов радикалов и реакционеров. Справедливость этого утверждения доказывают исторические примеры: в ХХ в. наибольшее количество людей погибло при внедрении крайних радикальных идей — коммунизма и фашизма. И наоборот, стабильное, мирное течение жизни, свойственное промежутку между консерваторами и модернизаторами на нашей шкале, отличает, например, периоды доминирования в обществе идей лейбористов и консерваторов в Англии, демократов и республиканцев — в США, славянофилов и западников в России XIX в. Это согласуется с результатами сравнительных исследований — устойчивость политической системы возрастает там, где основные политические силы “стянуты” к центру, и только относительно малая их доля находится на крайних позициях, что характерно для западных демократий.

 Можно сказать, что консерваторы — один из двух мирных “форпостов” общества, стоящий на страже его исторической преемственности. Что касается “модернизаторов”, то здесь этот термин используется в контексте теории модернизации, для которой, начиная с 1970-х годов, основным приоритетом является не столько скорость перемен в желательном направлении, сколько стабильность развития. В конечном счете, граница эволюционной модернизации задана уровнем политической культуры в каждой стране. Недооценка этого факта оборачивается переворотами, войнами и, как следствие, откатом назад. Но как определить предел возможностей общества с точки зрения скорости желательных преобразований? Конечно, сегодня имеется немало способов обратной связи — мониторинги общественного мнения, различные институты согласования интересов, СМИ, — которые позволяют корректировать политический курс. Но главное условие эволюционного развития — преобладание над реакционной и радикальной частями политического спектра сил модернизаторско-консервативного диапазона, их баланс в обществе и периодическая сменяемость у власти. Если один из тяготеющих к центру флангов ослабеет, а другой станет доминирующим, то возрастет опасность перехода к моноцентристской схеме власти. В случае же ослабления всего политического диапазона общество окажется расколотым на две части и может перейти через один из “порогов насилия” (какой именно — будет зависеть от соотношения реакционных и радикальных сил).

Научная достоверность анализа политического поля с помощью предложенной хронологической шкалы будет во многом зависеть от объективности рассмотрения имеющегося исторического материала, от наличия “близкой к истине” истории данной страны, а не наслоения “подправленных” в соответствии с общественной конъюнктурой ее фрагментов. По понятной причине анализ ситуации в России может быть затруднен ее традицией “перепи­сывать” историю. Это касается и советского периода, и отдаленных пластов истории, трактовка которых даже сегодня может быть различной. Поэтому проблема достоверности и объективности исторического материала для России является ключевой, а ее разрешение, вероятно, позволит восстановить связь времен и осмыслить наши неосознанные политические предпочтения — в общем, “понять Россию умом”. Именно от сопоставления результатов объективного научного анализа “следов” российской истории на политическом поле современной России (хронологическая шкала здесь поможет определить границы возможного) с критическим и разносторонним анализом западных идеологических концепций (что даст возможность определить желаемое направление развития) зависит успех поисков новой концепции развития России. Но это уже тема другой работы.

Таким образом, осуществленная в русле формальной логики процедура соотнесения консерватизма и консервативной революции привела нас к установлению временнóй природы политических концепций и поддерживающих их партий, что позволило предложить хронологическую шкалу политических теорий в качестве одного из инструментов исследования политических систем. Получение подобного, надо сказать, несколько неожиданного, результата подтвердило справедливость тезиса, данного в начале статьи: логически последовательно выполненная процедура систематизации, как правило, помогает продвинуться на несколько шагов вперед в поиске истины и увидеть на этом пути новые связи и возможности.

1.   Hayek F.A. Why I Am Not a Conservative? — What is Conservatism. N.Y., 1964.

2.   Сокольская И.Б. Консерватизм: идея или метод? — “Полис”, 1998, № 5.

3.   Burke E. Reflections on the Revolution in France. Harmondsworth, 1973.

4.   Шмитт К. Понятие политического. — “Вопросы социологии”, 1992, № 1, т. 1.

5.   Huntington S.R. Conservatism as an Ideology. — “American Political Science Review”, 1957, № 51.

6.   Манхейм К. Диагноз нашего времени. М.,1994, с.593.

7.   Стронин А.И. Политика как наука. СПб, 1872, с.169-180.

* Подробнее о соотношении категорий “друга” и “врага” см.: 4.

** Так, в 1950-е годы в качестве основного критерия успеха развивающихся стран рассматривалось достижение в ходе либеральных реформ тех или иных показателей, т.е. параметров, заданных извне. После многочисленных срывов и откатов назад основным приоритетом “поум­невшей” теории модернизации стало “стабильное развитие”, т.е. фактически произошел переход от внешних критериев оценки политической и экономической систем к внутренним, заданным историей и уровнем политической культуры данной страны.