“Консервативная революция” в Германии 1920-х – начала 1930-х годов

Проблемы интерпретации

С.Г. Алленов

Алленов Сергей Георгиевич, кандидат исторических наук, доцент Воронежского государственного университета.

Среди понятий, сравнительно недавно вошедших в обиход российских политологов и публицистов, особое место занимает оксюморон “консервативная революция”. Обилие заключенных в нем значений позволяет исследователям соотносить его с такими несхожими явлениями, как феномен Мэйдзи [Молодяков 1999], “интеллектуально-научные изыскания СС” [Дугин 1994: 24-25], советский вариант модернизации [Wischnewskij 1998] и подавление августовского путча 1991 г. [Рормозер, Френкин 1992]. Но это разнообразие меркнет перед множеством толкований термина в зарубежной общественно-политической и научной литературе.

Первые попытки соединить слова “консерватизм” и “революция” предпринимались в Европе уже в середине XIX в. Поначалу это словосочетание употреблялось в уничижительном смысле, как заведомая нелепица [подробнее см. Mohler 1972: 9], но, мало-помалу наполнившись позитивным содержанием, оно с наступлением новейшей эпохи стало пленять просвещенные умы уже настолько, чтобы претворяться в лозунги и программы.

В XX в. взлеты “революционно-консервативной” идеи пришлись на периоды резких социально-экономических, социокультурных и политических сдвигов. Впервые это случилось в Германии вскоре после ее поражения в первой мировой войне. Лозунг “консервативной революции” взяли тогда на вооружение представители националистически настроенной интеллигенции, начавшие борьбу против “внешнего Запада” в лице Антанты и “внутреннего Запада”, отождествлявшегося с веймарским режимом. Один из последних всплесков “революционно-консервативных” настроений наблюдался после окончания “холодной войны” в лагере европейских “правых”, объявивших 1989 г. началом нового, решающего наступления на либеральное общество и лежащие в его основе “идеалы 1789 г.” [Eichberg 1996: 9-12; Klцnne 1996].

* * *

Современный ренессанс “революционно-консервативной” идеи, имеющей поборников уже не только на Западе, но и в России, придает дополнительную актуальность вопросам ее истоков и универсального содержания. Их решение вряд ли возможно без учета интерпретаций одноименного движения, развернувшегося в Германии в 1920-х годах. Именно с “немецким” вариантом “консервативной революции” сверяются ее последующие версии. Он рекламируется современными “революционными консерваторами” в качестве классического образца и кладется в основу их идеологии [Benoist 1992: 30-37; Bachar 1992: 4; Дугин 1994: 20-24; Pflьger 1994; Lenk et al. 1997; WeiЯmann 2000: 120].

Нужно признать, что немецкая “консервативная революция” до сих пор не нашла адекватного освещения в отечественной историографии. Задача ее осмысления весьма сложна, поскольку, даже будучи ограничена пространственно-временными рамками Веймарской Германии, она остается явлением, не поддающимся однозначной трактовке. Прежде всего потому, что неоднородными были взгляды ее идеологов и крайне обширным — их публицистическое наследие. Любой, обратившийся к нему, столкнется с редким переизбытком источников. На эту трудность жаловался уже первый исследователь проблемы А.Молер [Mohler 1972: 21-22, 24]. Посетовать на необозримое количество исследований немецкой “консервативной революции” может и тот, кто предпримет обзор ее зарубежной историографии [WeiЯmann 2000: 126] [1] .

Следствием устойчивого интереса к данному феномену стало не только умножение оценок его сущности, но и расширение диапазона соотносимых с ним явлений общественно-политической жизни Веймарской республики. Единственное, в чем солидарны германисты, употребляющие дефиницию “консервативная революция”, — это ее привязка к тем националистическим и антидемократическим движениям, которые не подпадают под определение национал-социализма. Расхождения между историками начинаются уже в вопросе о том, насколько консервативной была эта “революция” [2] . Здесь можно выделить три основные версии ответа: (1) “консервативная революция” — единственно возможный и “истинный” консерватизм; (2) она составляет часть консервативной традиции; (3) она не имеет ни малейшей связи с данной традицией.

Разночтения в оценке преемственности “революционного” консерватизма и консерватизма “традиционного” в конечном счете зависят от того, что понимается под последним. К противопоставлению “истинного”, т.е. “революционного”, консерватизма якобы “неистинному” консерватизму традиционного толка тяготеют сторонники так наз. универсалистски-антропологического подхода, согласно которому консерватизм есть важнейший “компонент человеческого поведения и мышления, обладающий действенной силой для всех социальных слоев и исторических ситуаций” [Lenk 1989: 14-15]. Такой взгляд был характерен для самих участников и симпатизантов “революционно-консервативного” движения, в т.ч. и подвизавшихся в роли его историографов.

Рассматривать “революционный консерватизм” в качестве одной из метаморфоз консервативной традиции склонны приверженцы “ситуативного” подхода. В этом случае консерватизм трактуется как “исторически модифицирующийся арсенал образцов идеологической аргументации”, к которым могут обращаться любые “социальные группировки и слои, существование которых находится под угрозой” [Lenk 1989: 15-16]. Данная версия доминировала как в советской, так и в западной либеральной историографии 1960-х — середины 1980-х годов. Однако если историки-марксисты считали все, в т.ч. “революционные”, разновидности консерватизма XX в. реакцией монополистической буржуазии на опасность, исходившую от пролетариата [см., напр. Рахшмир 1971: 28], то их буржуазные оппоненты чаще видели в “революционном консерватизме” одну из форм протеста немецкой интеллектуальной элиты против издержек и угроз модернизации [см., напр. Schwierskott 1962: 76 ff.; Gerstenberger 1969: 138-145; Laquer 1976: 104-127].

Отрицать наличие у “консервативной революции” консервативного содержания пытаются адепты “историко-социологического” подхода, в рамках которого консерватизм интерпретируется как “социологически идентифицируемое” явление — “идеология аристократически-клерикальных кругов, выступавших в защиту доиндустриальных феодальных порядков”, — и объявляется “единственным и неповторимым феноменом своей эпохи”, сохранение которого невозможно в изменившейся социальной обстановке [Lenk 1989: 13-14]. Подобное истолкование консерватизма спровоцировало в 1990-е годы споры о правомерности самого названия “консервативная революция”. Причем исследователям, отрицающим консервативный характер немецкого “революционного консерватизма”, в нынешней дискуссии противостоят не только сторонники первых двух подходов, но и авторы, оспаривающие сам факт существования в прошлом этого феномена.

Парадоксальность рассматриваемого понятия не раз заставляла предполагать отсутствие у него какого-либо смысла и в то же время создавала дополнительные возможности для произвола в его трактовках. Некоторые авторы включали собственные дефиниции “революционного консерватизма” в различные типологии правых сил страны или вычленяли отдельные течения внутри “революционно-консервативного” лагеря. В совокупности эти классификации образовали запутанную картину, в которой “консервативная революция” оказалась связана почти со всеми проявлениями немецкого национализма. При этом в состав “революционно-консервативного” движения могли зачисляться персонажи, вряд ли подозревавшие о своей общей к нему принадлежности. Таким образом, одним из нечаянных результатов исследований данного феномена стало превращение его названия в своего рода литературный “фантом”.

* * *

Первые попытки объяснить, чем, собственно, являлась “консервативная революция” в Германии, были предприняты в начале 1920-х годов самими застрельщиками этого движения — прежде всего, Т.Манном и А.Мёллером ван ден Бруком. Несколькими годами позже ее пропагандистами выступили Г. фон Гофманшталь и Э.Ю.Юнг. При всем несходстве своих мировоззрений и судеб они были едины в предчувствии катастрофы, которую, как им казалось, несет миру современная буржуазная цивилизация. Западное общество с его “ложными” индивидуалистическими ценностями вызывало у них ассоциации с распадом и смертью народа как единого целого. Каждый из них полагал, что немцы смогут избежать этой участи, лишь обратившись к ценностям “высшего” порядка и сплотившись на их основе в “органическую” народную общность. Путь к достижению этого идеала и был назван ими “консервативной революцией” [см. Mann 1968: 116; Moeller van den Bruck 1931: 27; Hofmannsthal 1966: 412-413; Jung 1932: 380 f].

Приверженцы “революционно-консервативной” идеи, как и консерваторы старого закала, понимали под консерватизмом систему универсальных, коренящихся в самой природе человека добродетелей. Но при этом они заявляли о своем монопольном праве на звание “подлинных” консерваторов и отказывали в нем “реакционерам”-вильгельминистам. Отсекая движение от непосредственно предшествовавшей и современной ему консервативной традиции, они находили образцы “истинно” консервативного поведения в более отдаленном прошлом. Быть истинным консерватором значило, по определению А.Мёллера, хранить “не все наличные ценности, но только те, которые достойны сохранения” [Moeller 1931: 189]. “‘Революционный консерватизм’, — вторил ему Э.Ю.Юнг, — жертвует временными ценностями для того, чтобы спасти вечные” [Jung 1933: 20]. По сути, оба автора перефразировали слова П.Лагарда: “Для того чтобы быть консерватором, необходимы обстоятельства, достойные консервации” [Lagarde 1920: 8].

Обозначить контуры явления, которое соотносилось бы с понятием немецкой “консервативной революции”, старались не столько ее непосредственные участники, сколько историки. В их обиходе указанное понятие утвердилось благодаря вышедшей в 1950 г. книге немецко-швейцарского публициста А.Молера [Mohler 1950]. Автор книги, ученик К.Ясперса и бывший секретарь Э.Юнгера, впервые представил “консервативную революцию” не в виде туманной идеи, но в качестве четко определенного исторического феномена. Под этим названием он объединил ряд смежных идейных течений веймарского периода, располагавшихся между консерватизмом традиционного толка и национал-социализмом и выступавших в роли “третьей силы” антидемократического фронта. Будучи активистом “консервативной революции”, Молер описывал ее как “движение духовного обновления, стремившееся расчистить оставленные XIX в. руины и создать новый порядок жизни” [Mohler 1972: XXVIII]. Правда, сам Молер был вынужден тут же заметить, что данная “революция” явила себя в чистом виде лишь в теории, тогда как в политической действительности ей не удалось найти адекватного воплощения и выйти за рамки первых начинаний. Поэтому, подчеркивая всеобъемлющий характер “консервативной революции” как совокупности однотипных сдвигов во всех областях жизни от теологии и физики до музыки и градостроительства, он посвятил свой анализ исключительно ее идейному содержанию [Mohler 1972: 3, 11-12].

Благодаря широте охвата источников и тщательности их систематизации труд Молера до сих пор слывет образцовым даже среди оппонентов автора [3] . С легкой руки последнего в западной историографии прижились не только термин “консервативная революция” и его наиболее распространенная трактовка, но и модель анализа обозначаемого им явления, в зависимость от которой так или иначе попадал любой писавший на данную тему. Вплоть до конца 1980-х годов в большинстве работ о “консервативной революции” она представала в виде широкого, лишенного четкого состава и политического обрамления идеократического движения [см., напр. Klemperer 1967: 247; Sieferle 1995; Woods 1993: 123].

Проведенный Молером анализ идеалов “революционно-консервативного” мировоззрения встречал, правда, возражения со стороны либеральных критиков, но лишь постольку, поскольку речь шла о политической заданности выводов, в которых исследователь воспроизводил самооценки своих старших соратников. Определения же сущности “консервативной революции” давались сходные. Типичной в этом смысле может считаться формулировка американского исследователя Ф.Стерна, характеризовавшего “консервативную революцию” как “всеобъемлющее идеологическое наступление на модерн и весь комплекс идей и учреждений, в котором воплощена либеральная, западная, индустриальная цивилизация” [Stern 1963: 7]. Меняясь в нюансах, подобные дефиниции повторялись в работах Г.Рудольфа, Г.Геккера и ряда других западногерманских авторов [Rudolph 1971: 269; Hecker 1974: 193].

Такое концептуальное сходство вопреки политическим разногласиям тем более примечательно, что послевоенные историки, в отличие от Молера, чаще всего не были склонны отрицать связь немецкой “консервативной революции” с предшествующей ей консервативной традицией. При всех оговорках относительно “мутаций”, которые претерпело консервативное начало в составе “революционно-консервативной” идеологии, сторонники данной версии в конечном итоге распознавали в ней все то же стремление вернуться к проверенным традициям, ценностям, нормам, добродетелям и учреждениям. Мало того, они готовы были фактически признать за ней право на монопольное представительство консервативной идеи в Германии 1920-х — начала 1930-х годов. На фоне ее интенсивных исследований внимание, уделявшееся в историографии консервативным течениям, успевшим пережить свои лучшие времена до веймарского режима, кажется весьма скудным. В подобном распределении исследовательского интереса отразилось распространенное мнение о том, что “традиционный” консерватизм, хранивший идеалы кайзеровской эпохи и защищавший интересы старых элит, не обладал в Веймарской республике ни интеллектуальным влиянием, ни политическим весом. Не только исследователи немецкой “консервативной революции”, но и авторы обобщающих работ о консерватизме рассматривали установки вильгельминистов веймарского периода лишь в той мере, в какой это было необходимо для выяснения действительной новизны взглядов “новых” консерваторов [4] .

Отождествлять “революционный консерватизм” с консерватизмом как таковым историки могли и тогда, когда предпочитали использовать другие дефиниции националистических течений Веймарской Германии. Так, например, К.Зонтхаймер в своем исследовании, не уступавшем работе Молера по широте охвата материала, но превосходившем ее в аналитической строгости, обозначил совокупность данных течений термином “антидемократическая мысль”. В его изложении единственными консерваторами в этом стане оказались лишь те публицисты, которые называли себя “младоконсерваторами” и взгляды которых он определял как “революционный консерватизм” [Sontheimer 1983: 113, 118]. В принципе тот же круг публицистов представал олицетворением немецкого консерватизма 1918 — 1932 гг. и в работе американца К.Клемперера, который также именовал их “неоконсерваторами” [Klemperer 1967: 247].

Об устойчивости подобных оценок свидетельствует один из новейших обзоров историографии немецкого консерватизма [см. Bussche 2000]. Как пояснял его автор, лишь немногие историки, занимавшиеся этой темой, “сумели не поддаться чарам понятия ‘консервативная революция’”. Попытавшись представить консерватизм Веймарской Германии как “цельный феномен”, Бусше, в противоположность Молеру и его последователям, назвал мышление и поведение “революционных консерваторов” типичным для всего консервативного лагеря страны [Bussche 2000: 1, 5-7, 23]. При этом он полагал, что восполняет пробел предыдущих исследований, так и не сумевших показать, чем же являлся консерватизм в Веймарской республике, зато внушавших ложное представление о ее якобы недостаточно “консервативном” характере. Причину заблуждений Бусше видел в стремлении сравнивать то, что имело место в исторической практике, с собственными представлениями о неком искусственно смоделированном “истинном” консерватизме [Bussche 2000: 8].

Обращая внимание на негативное отношение “революционных консерваторов” не только к веймарской действительности, но и к ушедшей кайзеровской эпохе, исследователи отмечали, что “революционные консерваторы” вплотную подошли к той грани, за которой присущее консерватизму стремление сохранить политический и культурный опыт последних столетий перерастало в его нигилистическое отрицание. К тому же представители этого направления проявляли готовность учесть в своих планах не только традиционные силы порядка, но и “прямые действия” широких масс, не отказываясь при этом от притязаний на собственную элитарность, на роль “новой аристократии”, призванной к водительству в обновленной Германии [Stern 1963: 18, 318ff.; Sontheimer 1983: 30-31, 39-40; Eckert 2000: 5].

Стремление к синтезу “правого” и “левого” идейного наследия в идеологии “консервативной революции” подчеркивал О.Е.Шуддекопф, связывавший его с обстоятельствами времени: консервативные силы осознали необходимость воздействия на массовые политические движения и их методы стали революционными [Schьddekopf 1960: 22]. Возможность сплетения этих, казалось бы, разнородных мотивов по-своему пытался объяснить Б.Йеншке, писавший, что “консервативный момент здесь ведет к включению части в целое и ее подчинение целому, а революционный — к свободе действий харизматического вождя, который способствует прорыву в неизбежно грядущую новую эру” [Jenschke 1971: 185].

Сочетание консервативных целей и “революционных” методов могло служить не только обоснованием новизны данного феномена, но и аргументом в пользу его преемственности с консервативной традицией. Многие исследователи были согласны с тезисом Грайффенхагена о якобы имманентно присущем немецкому консерватизму противоречии между антипросветительскими целями и неизбежно просветительскими средствами, а следовательно — о наличии у него революционного потенциала [Greiffenhagen 1970: 62, 353]. Именно эта дилемма, по мнению Грайффенхагена, проявилась в “консервативной революции”, ставшей “смертельным прыжком немецкого консерватизма, увидевшего, что связь с общественными обстоятельствами, которые были для него единственно истинными и подлежавшими сохранению, давно уже порвана... Он решился на своего рода жест отчаяния и стал ‘революционным’” [Greiffenhagen 1970: 19, 23, 241, 244].

* * *

Если оценки мировоззренческого содержания “консервативной революции”, как правило, не исключали, а дополняли друг друга, то попытки определить ее пространственные и хронологические очертания приводили к большему разбросу мнений. Наиболее “широкая” интерпретация отыскивает истоки “консервативной революции” в идейных течениях, развивавшихся после Великой французской революции и направленных против инициированных ею процессов индивидуальной и общественной эмансипации. При таком толковании “консервативная революция” длится уже два столетия практически во всех странах Старого Света. Так ее трактовал прежде всего сам Молер, подчеркивавший, что в своей книге он представил лишь один отрезок истории этой “революции”, искусственно ограниченный рамками Германии 1918 — 1932 гг. В числе зарубежных идеологов “революционно-консервативного” движения он называл Ф.М.Достоевского, Аксаковых, А.Сореля и М. де Унамуно, В.Парето и Ю.Эволу [Mohler 1972: 23]. Впоследствии и другие авторы связывали ранние манифестации данного движения с протестом против “духа XVIII в., западноевропейского естественного права и его революционных последствий”, а более поздние — с недовольством, обращенным уже против “духа XIX столетия, позитивизма, парламентской демократии и хозяйственного либерализма” [Stern 1963: 5; Klemperer 1967: 239-240; Rudolph 1971: 266].

Большинство историков либерального толка также объявляли “консервативную революцию” XX в. результатом политизации и радикализации тенденций, развивавшихся прежде лишь в сфере духовной культуры [Rudolph 1971: 263-283]. Один из самых последовательных сторонников такой интерпретации Ф.Стерн видел предпосылки “революционного консерватизма” в культуркритике, начатой Ж.Ж.Руссо и первыми романтиками, а затем продолженной в самой резкой форме Ф.Ницше и Ф.М.Достоевским. Прослеживая дальнейшее развитие этой традиции на примере Германии, Стерн отмечал ее проявления и в других странах Запада. Наряду с А.Мёллером ван ден Бруком, он причислял к ее носителям таких критиков новоевропейской либеральной культуры, как Ш.Моррас, М.Баррес и Г.Д’Аннунцио [Stern 1963: 5]. Со Стерном был согласен и Л.Дюпе, указывавший, что в мировоззрении “революционных консерваторов” Веймарской Германии “специфически немецкий ход мыслей” смешался с чертами европейской “универсальной контрреволюции” [Dupeux 1985: 19]. Но все же ни одна из национальных разновидностей этой общеевропейской контрреволюции не привлекала столь пристального внимания историков, как немецкая.

Действительно, весомость немецкого вклада в борьбу с либеральным духом Нового времени заставляет говорить о наличии особо “чистой” немецкой струи в общем потоке “консервативной революции”, а то и усматривать в ней специфически немецкое явление. Не случайно Э.Трёльч, первым внедривший это понятие в научный оборот, подразумевал под ним развитие романтической и идеалистической традиции именно в Германии XIX в. В 1922 г. он писал о представителях немецкой исторической школы как о “консервативных революционерах духа”, желавших строить новый жизненный порядок, используя надиндивидуальные, органические и эстетические ценности, чуждые рационализму, индивидуализму и утилитаризму эпохи, открытой Просвещением и Французской революцией [Трёльч 1994: 240-241].

Тезис о “немецком движении” как воплощении “консервативной революции” позднее был подхвачен авторами, не склонными ограничивать ее Германией XIX в. Представления о “немецком движении” удачно осовременил Молер, отождествлявший его, с одной стороны, с немецким идеализмом конца XVIII — начала XIX столетия, а с другой — с немецким вкладом в общеевропейскую “консервативную революцию” ХХ в. [Mohler 1972: 12-14]. Стерн, видевший в этой “революции” общеевропейский феномен, также подчеркивал, что лишь в Германии она превратилась в силу, способную играть решающую роль в духовной и политической жизни страны, и указывал на укорененность этой “специфической реакции на модерн” в немецком общественном сознании [Stern 1963: 14, 319].

Но, пожалуй, наиболее решительно доказывал специфически немецкое происхождение “консервативной революции” К.Свасьян. Рассматривая ее в контексте “смертельного противоборства” “немецкого” и “английского” мировоззрений, он увидел в ней не продукт эпохи в целом, но плод идейного развития одной лишь Германии. Первые признаки “консервативной революции”, совпавшие с наиболее ранними проявлениями “немецкости”, прослеживаются этим автором уже в спорах о природе познания, развернувшихся между Парацельсом и Бэконом, Гете и ньютонианцами, Лейбницем и Кларком [Swassjan 1994: 166-167]. Вместе с тем, по мнению Свасьяна, чисто немецкая вера в безграничные возможности практически-волевых устремлений познающего субъекта приобрела опасную политическую окраску только во времена Ницше, поэтому феномен “консервативной революции” можно считать результатом националистической интерпретации “универсальной духовной миссии Германии” и одновременной деформации “немецкой идеи” [Swassjan 1994: 168].

* * *

Впрочем и такое сужение подхода к понятию “консервативной революции” не гарантирует его однозначной интерпретации. Среди исследователей нет единства ни в оценках ее места среди других политических течений Германии, ни во взглядах на состав входивших в него группировок и принадлежавших к нему лиц.

Несмотря на популярность концепции Молера, его представление о “консервативной революции” как о “третьей силе”, промежуточной между традиционным консерватизмом и нацизмом, было для многих его коллег не бесспорным. Некоторые, вслед за Дюпе, подразумевали под ней идеологию, присущую всей совокупности правых сил Германии 1920-х — начала 1930-х годов [Dupeux 1985: 18], другие, подобно Зонтхаймеру, квалифицировали ее лишь как одно из течений немецкой антидемократической мысли [5] . При определении политических координат “революционного консерватизма” высказывалось и мнение о его принадлежности к лагерю “фелькише”. М.Брошат, в частности, полагал, что различия между сторонниками названных течений заключались лишь в стиле изложения взглядов [см. Gerstenberger 1969: 13]. Однако в данном случае можно, скорее, согласиться с Х.Герстенбергер, отмечавшей, что при всей мировоззренческой близости двух доктрин содержание “консервативной революции” все же не сводилось к идеям “фелькише” [Gerstenberger 1969: 13]. В самом деле, среди идеологов “консервативной революции” были люди, которым претил “биологический” антисемитизм как “фелькише”, так и национал-социалистов. Впрочем, здесь вопрос о внешних границах “консервативной революции” и ее месте в ряду других антидемократических течений Германии смыкается с проблемой ее внутренней структуры.

Учитывая неоднородность немецкой “консервативной революции”, Молер выделил в ее составе идейные течения “фелькише”, “младоконсерваторов” и “национал-революционеров”, а также развившиеся раньше, чем успела оформиться их идеология, движения “бюндише” (“союзной” молодежи) и “селян”. Из этих пяти групп, названия которых, по признанию самого исследователя, имели “условный и собирательный характер”, только “селяне” и “национал-революционеры” целиком относились к послевоенному периоду. Истоки остальных, согласно Молеру, находились в предвоенном прошлом или даже в XIX столетии [Mohler 1972: 130ff]. Другой попыткой структуризации “консервативной революции” стало предложенное Р.П.Зиферле членение ее “символического поля” на пять “мировоззренческих элементов”, к которым он отнес “комплекс фелькише” (представление о непреходящей ценности собственной нации), “национал-социализм” (идею сильного государства, где будут устранены классовые противоречия и осуществлена утопия “народной общности”), “революционный национализм” (послевоенная тяга к союзу с “угнетенными нациями”, направленному против держав-победительниц), “активистский витализм” (стремление к преодолению отчуждения через членство в “мужских союзах” и “боевых сообществах”), а также “биологический натурализм” (понимание истории как борьбы рас) [Sieferle 1995: 7-44].

При всей своей несхожести обе приведенные типологии акцентировали гетерогенный характер “консервативной революции”. Уже поэтому можно понять тех авторов, которые предпочитали наиболее “узкий” вариант ее трактовки, подразумевая лишь одно из выделенных Молером течений. По этому пути шел не только Зонтхаймер, для которого синонимом “консервативной революции“ был ”младоконсерватизм”, но и ряд историков, не стремившихся к подобной понятийной строгости. К анализу “младоконсервативного” течения свели исследования немецкой “консервативной революции” Х.Герстенбергер и ее оппонент Й.Петцольд [Gerstenberger 1969: 9; Petzold 1982]. “Младоконсерваторам” уделяли преимущественное внимание и авторы, ставившие перед собой задачу шире взглянуть на “консервативную революцию” [см. Коndylis 1986: 479]. Круг ее ведущих деятелей в каждом случае мог очерчиваться по-разному, но в него непременно включали “младоконсерваторов”, упоминая их в числе самых популярных персонажей историографии “консервативной революции” [Breuer 1993: 2-3; Kroll 2000: 105].

Правда, делались попытки найти ее концентрированное выражение и в других националистических течениях веймарского периода. Конкурентами “младоконсерваторов” в этих случаях выступали Х.Франке, Ф.Хильшер, Ф.Шаувеккер и — особенно часто — Э.Юнгер и Э.Никиш [Breuer 1993: 3]. Причем в трактовке их взглядов у историков также не было единства. Молер квалифицировал их как “революционных националистов” (“национал-революционеров”), Зонтхаймер относил Юнгера и Никиша к стану “национал-большевиков”, а Дюпе использовал оба названия, усматривая в “национал-большевизме” ответвление “истинного и радикального революционного национализма”, являвшего собой “высшую ступень консервативной революции” [Dupeux 1985: 18]. Этих и некоторых других представителей “национал-революционного” (“национал-большевистского”) течения порой именуют “немецкими революционерами” [Kabermann 1973], “социал-революционными националистами” [Bahar 1992] и даже “консервативными анархистами” [Schwarz 1962].

Попытки классифицировать течения “консервативной революции” наталкиваются на трудности разного порядка. Прежде всего, им препятствует рыхлость рядов самих активистов “консервативной революции”, которые нередко меняли свои взгляды и влияли друг на друга. В их общий лагерь входило немало деятелей, которые не принадлежали ни к одной из групп или же примыкали сразу к нескольким. И без того запутанную картину усугубляет заложенная еще Молером, но развившаяся в новейших исследованиях тенденция причислять к идеологам “революционного консерватизма” все большее число мыслителей веймарского периода. Наряду с М.Хайдеггером, М.Шелером, М.Бубером и Т.Лессингом, к ним теперь нередко относят давно забытых авторов второго ранга, причем изучение их творчества объявляется более плодотворным для реконструкции “консервативной революции”, чем умножение бесчисленных штудий о ее “звездах” [Mohler 1994: 17-18; Eichberg 1996; WeiЯmann 2000: 131].

Такая инфильтрация понятия за пределы его первоначального применения дает возможность считать представителем “консервативной революции” практически всякого, кто не был заведомым нацистом, марксистом или либералом. Примечательно, что сам Молер, оглядываясь на путь, пройденный историографией “консервативной революции”, признавал, что многие зачисленные в ее лагерь исторические персонажи оказались там “соседями поневоле” [Mohler 1994: 21-22]. Такой вывод выглядит вполне справедливым, если вспомнить, что один из застрельщиков этой “революции” и автор первой книги о ней Г.Раушнинг считал ее антитезой той “революции нигилизма”, которая венчает рационалистическую динамику модерна и воплощается в нацизме, большевизме и “национал-большевизме” [Rauschning 1941].

* * *

Ввиду растущей спорности трактовок немецкой “консервативной революции” становится все более актуальным поиск того мировоззренческого ядра, которое объединяло в стане “революционного консерватизма” весьма несхожих мыслителей и обеспечивало его автономию от других идеологий эпохи. Часто упоминаемые в литературе о “консервативной революции” в качестве ее сущностных черт воинствующий национализм и антидемократизм касаются лишь первого, но не второго из этих параметров.

Предпринимались попытки дополнить эти признаки характеристиками, присущими всей совокупности течений “революционного консерватизма”, но справедливыми только в его пределах. Таким интегрирующим началом Молер считал представления о цикличности времени и связанную с ними идею “вечного возвращения”. Спровоцированное Ницше наступление на “линейную картину мира” он называл “основополагающим стереотипом ‘консервативной революции’”, который дает о себе знать во всех ее проявлениях [Mohler 1972: 113-117]. Позднейшие исследователи отмечали и множество других специфических элементов данного мировоззрения (“приоритетных понятий”, “идей”, “образов”, мыслительных и поведенческих “моделей” и т.п.), относя к ним в первую очередь: неприятие политического либерализма вкупе с индивидуализмом, утилитаризмом и партийно-парламентскими системами [Gerstenberger 1969; Dupeux 1985; Коndylis 1986; Sontheimer 1989; Lenk 1989; Hammersen 1993; Jaschke 1994; Kershaw 1998; Kroll 2000]; неспособность мыслить экономическими категориями [Bahn 1996: 3-4]; антикапиталистический аффект и отрицание буржуазного уклада жизни [Hock 1960; Geistenberger 1969; Dupeux 1985; Коndylis 1986; Jaschke 1994; Kershaw 1998; Kroll 2000]; враждебный меркантильному сознанию “героический” жизненный идеал (“героический реализм”) [Jenschke 1971; Mohler 1972; Коndylis 1986; Lenk 1989; Lenk et al. 1997]; метаполитическую утопию, вытекающую из эстетизации политической сферы чуждым ей романтическим сознанием [Fritzsche 1976; Sontheimer 1983; Dupeux 1985; Lenk 1989; Hammersen 1993; Reichel 1993]; идеал “органической народной общности” как антипода атомизированного буржуазного общества [Klemperer 1967; Jenschke 1971; Lenk 1989; Jaschke 1994; Kershaw 1998]; доктрину “органического (прусского, немецкого, народного или национального) социализма” [Gerstenberger 1969; Dupeux 1985; Lenk 1989; Hammersen 1993; Wert 1996; Kershaw 1998]; элитаризм и принцип вождизма [Laquer 1976; Коndylis 1986; Hammersen 1993; Jaschke 1994; Kershaw 1998]; имперский миф [Schwierskott 1962; Mohler 1972; Sontheimer 1983; Sieferle; Kunze 1995]; идею сословного государства [Klemperer 1967; Dupeux 1985; Hammersen 1993; Kroll 2000]; а также попытки противопоставить дезинтегрирующему влиянию западной цивилизации немецкую культурную традицию [Schьddekopf 1960; Laquer 1976; Коndylis 1986; Lenk 1989; Jaschke 1994].

Приведенный перечень дает представление о богатстве оттенков “революционно-консервативной” идеологии. Однако он не способен уточнить контуры движения, вдохновлявшегося этой идеологией, а тем более — его место в тогдашнем политическом спектре. Многие, если не все, указанные элементы были присущи в 1920-е годы мировоззрению самых разных слоев населения Германии, не принявших ни современного индустриального общества с его духом конкуренции, ни веймарской демократии. И потому “консервативная революция” остается по сей день столь же трудноопределимым явлением, сколь противоречиво ее название.

Это обстоятельство, среди прочего, и обусловило активизацию в 1990-е годы сторонников “историко-социологической” дефиниции консерватизма, которые либо отрицают сам факт “консервативной революции” в Германии, либо говорят о бессмысленности подобного термина. Их суждения базируются не только на тезисе о связи консерватизма с интересами феодальной знати, но и на представлениях об идеологии как выражении социально-экономических интересов господствующих в данный момент элит. При таком подходе все мировоззренческие системы, классифицируемые как идеологии, наделяются сугубо “охранительным” содержанием, а значит — и теми функциями, которые ранее признавались лишь за консерватизмом.

Попытка оспорить на этом основании консервативное содержание немецкой “консервативной революции” была предпринята в 1969 г. Х.Герстенбергер, которая полагала критерием оценки идеологий не их “вербальное” или “историко-хронологическое” соответствие имевшимся идейным образцам, но в первую очередь характер защищаемых ими хозяйственных систем [Gerstenberger 1969: 11, 137, 143, 145]. Поскольку германский “революционный консерватизм” 1920-х — начала 1930-х годов был ориентирован на сохранение частнокапиталистического хозяйства, исследовательница пришла к заключению о его “либеральном”, точнее, “либерально-реакционном” характере [Gerstenberger 1969: 31, 145-146].

Тщательное обоснование тезиса “консерватизм давно мертв и похоронен” предложил в 1986 г. П.Кондылис. Рассматривая консерватизм как “хронологически четко очерченное явление” и относя его к “периоду перехода от societas civilis к дуализму общества и государства”, он постарался разоблачить “псевдоконсервативный” характер позднейших одноименных течений и среди них — немецкой “консервативной революции” [Коndylis 1986: 22, 507]. При этом Кондылис двигался — хотя и с иных позиций — в том же направлении, что и Герстенбергер, зачастую повторяя ее оценки и солидаризуясь с ее выводами. Исследователей сближало представление об обострении в новейшую эпоху противоречия между двумя изначально присущими либерализму стремлениями: во-первых, к экономической и, во-вторых, к политической эмансипации. Согласно Герстенбергер, радикализация политических требований либерализма, подхваченных к тому же социализмом, все больше вынуждала либералов отстаивать созданный ими хозяйственный порядок, т.е. становиться в политическом плане “консервативными”. На этом основании она помещала “революционный консерватизм” в ряд “оборонительных идеологий, развивавшихся в недрах либерально-буржуазного общества для того, чтобы не допустить полной реализации либерализма” [Gerstenberger 1969: 146-147].

Сходным образом Кондылис доказывал, что под маской “консерватизма” в новейшую эпоху выступает часть расколовшегося либерального лагеря, хранящая идейное наследие “старого либерализма” в борьбе против экстремистского, “якобинского” “социал-либерализма”. С этой точки зрения критика массовой эгалитарной демократии и “социального государства”, которую в XX в. принято называть “консервативной”, берет начало в либеральной традиции XIX в. Свой тезис об отсутствии научно доказуемой преемственности между современным (“неолиберальным”) “консерватизмом” и консерватизмом историческим Кондылис перенес и на немецкую “консервативную революцию”. Сочетание либеральных экономических воззрений с идеалом авторитарной государственной власти составляло, по мнению исследователя, ее главное противоречие [Коndylis 1986: 478-479]. И поскольку цели этой “революции” виделись ему в социально-экономическом содержании ее идей, Кондылис склонялся к выводу скорее о либеральном, чем о консервативном характере движения: “Сильное авторитарное государство, какую бы форму оно ни приняло, должно было полностью или частично устранить парламентаризм, а значит — и политический либерализм, чтобы спасти либерализм хозяйственный” [Коndylis 1986: 489].

Антилиберальный, антизападнический пафос “консервативной революции” Кондылис объяснял особенностями ситуации, а именно тем, что потерпевшая поражение в первой мировой войне Германия оказалась униженной “либеральными” западными державами [Коndylis 1986: 469-471, 475, 481, 483]. Но отсутствие у немецкой “консервативной революции” специфически консервативного содержания означало для Кондылиса и беспочвенность представлений о ее враждебности модерну. Напротив, он даже распознал в ней “модернистскую заинтересованную группу”, желавшую приспособить государство к своим потребностям и выступавшую при этом — как и весь так наз. современный консерватизм — преемницей либерализма XIX в. [Коndylis 1986: 471].

Впрочем, сомнения относительно антимодернистской направленности “консервативной революции” высказываются в последнее время довольно часто [см., напр. Breuer 1993: 4-5; Eichberg 1996: 5-33; Bussche 2000: 18-19]. Зиферле интерпретировал ее программы как проекты “альтернативного модерна”, означавшего “одобрение техники при отрицании политической модернизации” [Sieferle 1995: 14, 25, 43, 221]. К выводу о стремлении “революционных консерваторов” “соответствовать духу времени” и их тяге к модерну пришел и Х.Верт. Но если Зиферле не отказывался от привычной дефиниции и даже распространил ее на национал-социализм [Sieferle 1995: 24], то Верт объявил использование в данном случае понятия “консерватизм”, а значит — и “консервативная революция” “вводящим в заблуждение” [Werth 1996: 282].

Попытки Герстенбергер и Кондылиса решить проблему современного консерватизма путем простого его отрицания вряд ли могли вызвать благосклонную реакцию политиков, относящих себя к этому направлению, или коллег, занятых его изучением. Однако в случае с “консервативной революцией” их тезис о доминирующем либеральном начале оказался если и не бесспорным, то побуждающим к переосмыслению данного феномена. Как заметил К.Вайсманн, даже если современный исследователь не согласится с Кондылисом и откажется видеть в “революционном консерватизме” “дезориентированный старый либерализм”, он “не сможет не заметить, как много у него истоков в либерализме и насколько узким было его действительное идеологическое соответствие традиционному консерватизму” [WeiЯmann 2000: 138].

* * *

По парадоксальному стечению обстоятельств наиболее решительная попытка оспорить устоявшиеся представления о “консервативной революции” и даже вычеркнуть ее из списка политических движений ХХ в. была предпринята как раз в то время, когда уже не только в Европе и США, но даже в России набирала силу новая “революционно-консервативная” волна. В начале 1990-х годов Ш.Брейер в своем историко-социологическом исследовании попытался доказать, что различия мировоззрений и политических взглядов так наз. революционных консерваторов не позволяют относить их к единому и обособленному движению [Breuer 1993: 33]. Более того, этот автор подверг сомнению наличие общего для “революционных консерваторов” и якобы только им присущего “менталитета”. Черты, которые действительно сочетались в их сознании (апокалиптика, готовность к насилию, вера в мужское “братство”), Брейер считал недостаточными для вычленения их в самостоятельное движение, поскольку эти черты были присущи всему праворадикальному лагерю Веймарской Германии [Breuer 1993: 47-48]. “Единственным общим знаменателем” течений немецкого национализма, выступавших под маркой “консервативной революции”, Брейер считал их консенсус в неприятии либерализма [Breuer 1993: 118]. В связи с этим он предложил рассматривать силы, обозначавшиеся понятием “революционный консерватизм”, как течения “нового национализма”, отличительными признаками которого объявил холистские представления о нации, воинственность без империалистических устремлений и “революционизм” без якобинства [Breuer 1993: 187] [6] . Брейер развивал и другую мысль Кондылиса, утверждавшего, что в случае с “младоконсерваторами” речь идет не столько об антимодернистском протесте, сколько об “ансамбле поисков ориентиров в условиях модерна” [Kondylis 1986: 448]. Однако его общий вывод звучал еще более радикально: “Нельзя выявить ядро политических, социальных или экономических убеждений, которое было бы присуще только авторам консервативной революции и отличало бы их от других течений... Консервативная революция есть понятие, которое не имеет под собой основы и вносит больше недоразумений, чем ясности. Поэтому оно должно быть вычеркнуто из списка политических течений XX в.” [Breuer 1993: 181].

Увидевший в понятии “революционный консерватизм” скорее метафору, нежели дефиницию, Брейер своей попыткой развенчать его добился прямо противоположного эффекта. Он способствовал новому всплеску интереса к феномену, а предпринятая им критика концепции Молера стала импульсом к поиску новых путей исследования проблемы.

Хотя попытки Брейера вычеркнуть “консервативную революцию” из списка политических течений XX в. пока не увенчались успехом (в своих сочинениях он и сам не сумел обойтись без этого понятия), последние обзоры ее историографии сосредоточены, главным образом, на разборе его концепции [Bahar 1992: 13; WeiЯmann 1993, 2000: 123; Bussche 2000: 6ff]. Оспаривая в целом подход Брейера, их авторы все же подчеркивают виртуозность его “деконструкции консервативной революции” (Бусше), его скрупулезность обращения с материалом (Вайсманн) и точность анализа деталей (Бахар).

Споры историков, защищавших в 1990-е годы ту или иную версию традиционной трактовки “консервативной революции”, с теми, кто говорил о бессмысленности самого этого понятия, не помешали появлению подхода, идущего вразрез с обеими точками зрения. В недавней работе Бусше тезису Брейера — “чем бы ни была ‘консервативная революция’, она не была консервативной революцией” [Breuer 1993: 5] противопоставлен другой тезис: “чем бы ни была ‘консервативная революция’, она не была автономным, существенно отличавшимся от других консервативных групп движением и уж тем более — революцией” [Bussche 2000: 18]. “Там, где этот термин всплывает в литературе 20-х — начала 30-х годов, — продолжает Бусше, — его надо понимать не как обозначение движения, стремящегося вырваться из традиционного консервативного пространства, но как ярлык для характеристики консерватизма после 1918 г. как целого, как тенденции, которая... определяла облик всего консерватизма в Веймарской республике”. Общим моментом, а значит — и сущностью этого движения он считает “чарующую мечту о реставрации аполитичного общества”, явившуюся реакцией на политизацию государства и общества после 1918 г., а также на “политизацию аполитичного”, т.е. поведение, направленное на “восстановление возможности гарантированного аполитичного бытия” [Bussche 2000: 18]. При этом Бусше признает, что опирается на мысли Зонтхаймера о романтичном, аполитичном и иррациональном отношении “революционных консерваторов” (и всех правых) к политике, на наблюдения Штерна об опасности “эстетизации политики”, а также на аналогичные выводы Брейера, касавшиеся “эстетического фундаментализма” [Bussche 2000: 21]. В числе “элементарных характеристик” такого консерватизма он называет: представление о том, что политика должна следовать “вечным”, не подверженным рациональному сомнению законам; стремление вернуться не к традиционным политическим институтам, а к традиционному, аполитичному поведению; ориентацию не на реальную политику, но на метаполитическую конструкцию, базирующуюся на этически и религиозно мотивированном политическом иррационализме; “фундаментальный плюрализм” или, точнее, “плюрализм фундаментализмов” [Bussche 2000: 19].

* * *

Обзор зарубежных исследований немецкой “консервативной революции”, предпринятых в последнее десятилетие, показывает, что они отличалось исключительным разнообразием подходов, а высказанные в них суждения звучали в предельно заостренной, порой провокативной форме. Дополнительную напряженность нынешней дискуссии придает ренессанс “революционно-консервативных” настроений, ставший заметным явлением общественно-политической жизни конца 1990-х годов. Актуальность своих работ о “консервативной революции” исследователи все чаще обосновывают ссылками на ослабление в современном общественном сознании критического отношения к ее идеям и вновь обнаружившуюся проблематичность дихотомии “левого” и “правого” в политике [см., напр. Bahar 1992: 4; Jaschke 1994: 197-213; Fenske 1995; Klцnne 1996; Lenk et al. 1997: 1; Pfahl-Traughber 1998; WeiЯmann 2000: 119-120]. Интерес историков и политологов к этой теме отчасти объясняется их тревогой по поводу возрождения “революционного консерватизма” в современных радикальных движениях. Но порой этот интерес носит и вполне благосклонный характер [см., напр. Perels 1996], что свидетельствует о сохранении концепцией “консервативной революции” своей политической и культурологической притягательности [WeiЯmann 2000: 120].

Дугин А. 1994. Консервативная революция (типология политических движений Третьего пути). М.

Молодяков В.Э. 1999. Консервативная революция в Японии. Идеология и политика. М.

Рахшмир П.Ю. 1971. Современные тенденции буржуазной историографии фашизма. — Новая и новейшая история, № 6.

Рормозер Г., Френкин А. 1992. Консервативная революция. — Полис, № 1-2.

Трёльч Э. 1994. Историзм и его проблемы. Логическая проблема философии истории. М.

Bahar A. 1992. Sozialrevolutionдrer Nationalismus zwischen Konservativer Revolution und Sozialismus: Harro Schulze-Boysen und der “Gegner”-Kreis. Koblenz.

Bahn P. 1996. Vom Yin und Yang der “Konservativen Revolution” in Deutschland. — wir selbst. Zeitschrift fьr nationale Identitдt, № 1.

Benoist A. de. 1992. Die konservative Revolution in Deutschland. — EUROPA VORN spezial, № 2.

Breuer St. 1993. Anatomie der konservativen Revolution. Darmstadt.

Breuer St. 1995. Дsthetischer Fundamentalismus: Stefan George und der deutsche Antimodernismus. Darmstadt.

Breuer St. 1999. Grundpositionen der deutschen Rechten (1871 — 1945). Tьbingen.

Bussche R. v. d. 2000. Konservatismus in der Weimarer Republik. Die Politisierung des Unpolitischen. Heidelberg.

Dupeux L. 1985. “Nationalbolschewismus” in Deutschland 1918 — 1933. Kommunistische Strategie und konservative Dynamik. Mьnchen.

Eckert H.-W. 2000. Konservative Revolution in Frankreich? Mьnchen.

Eichberg H. 1996. Der Unsinn der “Konservativen Revolution”. Ьber Ideengeschichte, Nationalismus und Habitus. — wir selbst. Zeitschrift fьr nationale Indentitдt, № 1.

Fenske W. 1995. Portrдts der Konservativen Revolution. Zur Einfьhrung. — junge Freihelt, 23.06.

Fritzsche K. 1976. Politische Romantik und Gegenrevolution. Fluchtwege in der Krise der bьrgerlichen Gesellschaft: Das Beispiel des “Tat”-Kreises. Frankfurt a. M.

Gerhart W. 1932. Um des Reiches Zukunft. Nationale Wiedergeburt oder politische Reaktion? Freiburg i. Br.

Geistenberger H. 1969. Der revolutionдre Konservatismus. Ein Beitrag zur Analyse des Liberalismus. Berlin.

Greiffenhagen M. 1970. Das Dilemma des Konservatismus in Deutschland. Mьnchen.

Hammersen N. 1993. Politisches denken im deutschen Widerstand. Ein Beitrag zur Wirkungsgeschichte neokonservativer Ideologien 1914 — 1944. Berlin.

Hecker H. 1974. Die Tat und ihr Osteuropa-Bild 1909 — 1939. Kцln.

Hock W. 1960. Deutscher Antikapitalismus. Der ideologische Kampf gegen die freie Wirtschaft in Zeichen der groЯe Krise. Frankfurt a.M.

Hofmannsthal H. v. 1966. Das Schrifttum als geistiger Raum der Nation. Rede, gehalten im Auditorium maximum der Universitдt Mьnchen am 10. Januar 1927. — Hofmannsthal H.V. Gesammelte Werke in Einzelausgaben. Prosa IV. Frankfurt a.M.

Homann Th., Quaet G. 1994. Bibliographie zur Konservativen Revolution. — Jahrbuch zur Konservativen Revolution. Kцln.

Ishida Y. 1988. Jungkonservative in der Weimarer Republik. Der Ring-Kreis 1928 — 1933. Frankfurt a.M.

Jaschke H.-G. 1994. Nationalismus und Ethnopluralismus. Zum Wiederaufleben von Ideen der “Konservativen Revolution”. — Jahrbuch zur Konservativen Revolution. Kцln.

Jenschke B. 1971. Weltanschauung und Politik bei Edgar Julius Jung. Ein kritisches Kapitel zur konservativ-revotionдre Ideologie. Mьnchen.

Jung E.J. 1932. Deutschland und die konservative Revolution. — Deutsche ьber Deutschland. Die Stimme des unbekannten Politikers. Mьnchen.

Jung E.J. 1933. Sinndeutung der deutschen Revolution. Oldenburg i. D.

Kabermann Fr. 1973. Widerstand und Entscheidung eines deutschen Revolutionдrs. Leben und Denken von Ernst Niekisch. Kцln.

KeЯler H. 1967. Wilhelm Stapel als politischer Publizist. Ein Beitrag zur Geschichte des konservativen Nationalisten zwischen den beiden Weltkriegen. Nьrnberg.

Kershaw J. 1998. Hitler. 1889 — 1936. Stuttgart.

Klemperer K. v. 1962. Konservative Bewegungen zwischen Kaiserreich und Nationalsozialismus. Mьnchen.

Klцnne A. 1996. Kein Spuk von gestern oder: Rechtsextremismus und “Konservative Revolution”. Mьnster.

Коndylis P. 1986. Konservativismus. Geschichtlicher Gehalt und Untergang. Stuttgart.

Kroll F.-L. 2000. Konservative Revolution und Nationalsozialismus. Aspekte und Perspektive ihrer Erforschung. — Schenk-Notzing C. (Hrsg.). Stand und Probleme der Erforschung des Konservatismus. Berlin.

Kunze K. 1995. Portrдts der Konservativen Revolution. Folge 2. Carl Schmitt. — junge Freihelt, 7.07.

Lagarde P. 1920. Deutsche Schriften. Gцttingen.

Laquer W. 1976. Weimar. Die Kultur der Republik. Frankfurt a.M.

Lenk K. 1989. Deutscher Konservatismus. Frankfurt a.M.

Lenk K., Meuter G., Otten H.R. 1997. Vordenker der Neuen Rechten. Frankfurt, N.Y.

Mann T. 1968. Schriften und Reden zur Literatur, Kunst und Philosophie. Bd. 1. Frankfurt a.M.

Moeller van den Bruck A. 1931. Das Dritte Reich. Hamburg.

Mohler A. 1994. Zum Geleit. — Jahrbuch zur Konservativen Revolution. Kцln.

Mohler A. 1972. Die konservative Revolution in Deutschland. 1918 — 1932. Ein Handbuch. Darmstadt.

Nolte E. 1995. Der Faschismus in seiner Epoche. Action franзaise. Italienischer Faschismus. Nationalsozialismus. Mьnchen, Zьrich.

Paetel K.O. 1965. Versuchung oder Chance? Zur Geschichte des deutschen Nationalbolschewismus. Gцttingen.

Perels P. 1996. Inniges Verstehen. Rolf Peter Sieferle fьhlt sich in die Gedankenwelt konservativer Revolution ein. — Zeit, 24.05.

Pfahl-Traughber A. 1998. Konservative Revolution und Neue Rechte. Rechtsextremistische Intellektuelle gegen den Verfassungsstaat. Opladen.

Pflьger F. 1994. Deutschland driftet. Die Konservative Revolution entdekt ihrre Kinder. Dьsseldorf.

Rauschning H. 1941. Die Konservative Revolution. Versuch und Bruch mit Hitler. N.Y.

Reichel P. 1993. Der schцne Schein des Dritten Reiches. Faszination und Gewalt des Faschismus. Frankfurt a.M.

Rudolph H. 1971. Kulturkritik und konservative Revolution. Zum Kulturell-politischen Denken Hoffmanstahls und seinen problemgeschichtlichen Kontext. Tьbingen.

Sauermann U. 1985. Ernst Niekisch und der revolutionдre Nationalismus. Mьnchen.

Schьddekopf O.E. 1960. Linke Leute von rechts. Die nationalrevolutionдren Minderheiten und der Kommunismus in der Weimarer Republik. Stuttgart. Schwarz H.-P. 1962. Der konservative Anarchist. Politik und Zeitkritik Ernst Jungers. Freiburg i. Br.

Schwierskott H.-J. 1962. Arthur Moeller van den Bruck und die Anfдnge des Jungkonservativismus in der Weimarer Republik. Gцttingen.

Sieferle R.P. 1992. Die Konservative Revolution und das “Dritte Reich”. — Harth D., Assmann J. (Hrsg.). Revolution und Mythos. Frankfurt a.M.

Sieferle R.P. 1995. Die Konservative Revolution. Fьnf biographische Skizzen (Paul Lensch, Werner Sombart, Oswald Spengler, Ernst Junger, Hans Frejer). Frankfurt a.M.

Sontheimer K. 1983. Antidemokratisches Denken in der Weimarer Republik. Mьnchen.

Stern Fr. 1963. Kulturpessimismus als politische Gefahr. Eine Analyse nationaler Ideologie in Deutschland. Bern.

Swassjan K. 1994. Die deutsche konservative Revolution. Zur geschichte eines MiЯverschtдndnisses. — Jahrbuch zur Konservativen Revolution. Kцln.

WeiЯmann K. 1993. Gab es eine konservative Revolution? — Criticon, Juli/August.

WeiЯmann K. 2000. Die Konservative Revolution — Forschungsstand und Desiderata. — Schenk-Notzing C. (Hrsg.). Stand und Probleme der Erforschung des Konservatismus. Berlin.

Wert Chr.H. 1996. Sozialismus und Nation. Die deutsche Ideologiediskussion zwischen 1918 und 1945. Opladen.

Wischnewskij A. 1998. Die Modernisierung der UdSSR als konservative Revolution. Implikationen fьr das heutige RuЯland. Kцln.

Woods R. 1993. Konservative Revolution und Nationalsozialismus in der Weimarer Republik. — Bialas W., Iggers G. (Hrsg.). Intellektuelle in der Weimarer Republik. Frankfurt a.M.